Николаевский десантник спас жизни четверых бойцов, потеряв обе руки

Прочитали: 3440

десантник терещенко

В бою за Донецкий аэропорт доброволец-десантник легендарной 79-й аэромобильной бригады Алесандр Терещенко спас четверых однополчан от неминуемой гибели. Брошенная атакующими боевиками граната, взорвалась у него в руках.

Солдат должны были менять после недели почти беспрерывного боя, и уже приехала смена. Но началась очередная атака, и боевики прорвались. Четыре часа дня, но в гулкой железобетонной громадине терминала уже темно. Никакой защиты нет и всего четверо бойцов. Когда рядом упала граната, Александр, который и трех месяцев не прослужил, кинулся ее отбрасывать. Успел только схватить, прикрыв собой остальных…

Трудно представить себе, что он был на волосок от смерти, и не хватило доли секунды, чтобы отбросить проклятую гранату, спасая себя и товарищей. Тяжело раненного, с раздробленными руками, огромной кровопотерей его вывезли из пекла, доставили в госпиталь и спасли жизнь. Мастерство и хирургов и немного чуда спасли правый глаз. А вот руки не спасли – не смогли. Все. Конец истории. Конец прошлой жизни. Начало новой. Ему ведь всего 45.

в

Он герой по жизни, даже если ему не присвоят это звание. У Александра есть жена, 18-летний сын, друзья. Руки новые приделать нельзя, зато можно поставить современные протезы – такие, чтобы хоть как-то могли заменить живую, такую умелую плоть. В Украине их почти нет, и стоят они очень дорого – 80 тыс. евро для обеих рук. Деньги собирают всем миром. Как водится…

Карта ПриватБанка 4149 6258 0421 6388 на имя жены ТЕРЕЩЕНКО ЛАРИСА ВЛАДИМИРОВНА

О том, что случилось с николаевским «киборгом» недавно описал очевидец, оператор Дмитрий Стародум, который поехал в донецкий аэропорт снимать документальный фильм об украинских солдатах:

«Все было не так уж плохо – я не видел раненых и убитых, патроны, воду и еду подвозили регулярно, можно было возвращаться и садится за монтаж короткометражки про киборгов.

То, что меня поразило, случилось, как обычно – неожиданно и просто.

Закончился очередной бой, еще постреливали с обеих сторон, но уже по затухающей. Саперы недавно взорвали лестничный пролет между вторым и третьим этажами, не очень рассчитав заряд пластида, и пыль от взрыва еще долго висела в воздухе.

Кто-то из командиров крикнул: "Раненые есть?"

Тишина. Никто не откликнулся – хорошо.

Еще крик: "Раненые есть!?" Тишина.

Тревога "а вдруг кого-то задело", быстро таяла – бой закончился, и в ближайшие час-два вряд ли начнется.

И тут крик: "Есть раненые... Есть раненые!"

Сразу волнение и суета вступают в свои права. Кто-то бежит за помощью, кто-то кричит: "Сколько? Тяжелые?".

Я хватаю камеру и, включая ее на ходу, бегу на голос. Как назло, опять начинают стрелять, поэтому не добегаю до переднего края и приседаю возле колонны, метров за десять от раненого.

Возле него суетятся человек пять-шесть, значит, моя помощь не нужна.

а

Боец рядом со мной, увидев видеокамеру, шипит, как мне кажется, с ненавистью:

"Иди... иди отсюда... иди... со своей камерой. Уйди, убьют".

Я продолжаю снимать, не обращая внимания: стандартная ситуация, не в первый раз отсылают, и пока нет явной агрессии, я не отсылаю в ответ.

Видно плохо, в терминале темно и пыльно. Двое бегут за носилками, возле раненого остаются четверо, что-то долго возятся, но все-таки поднимают его и несут к медику.

Пробегают возле меня, кто-то из них кричит мне – слышу, чувствую по голосу: я для него как предатель – "Снимаешь?!.. Да помог бы лучше...".

Я хватаю раненого за ногу. Кто-то рядом со мной кричит: "Прикрывай!" – и боец, возле которого мы пробегаем, пускает длинную очередь из пулемета. Мы, уже не пригибаясь, бежим к доктору.

В который раз я понял, что жизнь не помещается в рамки кино: у меня не было возможности выбирать ракурсы, и нельзя было не помочь раненому, поэтому я просто повернул работающую камеру и снимал нашу пробежку.

Мы принесли его в комнату, где все пьют чай, положили на пол, и я понял, почему так долго возились возле него бойцы. 

У него не было обеих рук, и на обрубки нужно было наложить жгут. Потом я увидел, что одна рука все-таки есть, но она лежала рядом, почти оторванная от тела, и когда ее привязывали к туловищу бинтом, было понятно, что руку все равно отрежут.

Узнали, что раненого зовут Терещенко, и что он, кажется, из той же 79 бригады.

Он лежал на полу, был в сознании, и спросил:

– Я никого не подвел?

– Ты никого не подвел, ты никого не подвел. Все будет хорошо, все будет хорошо.

– Рукам больно...

– Потерпи, потерпи. Все будет хорошо, все будет хорошо.

Вот эти повторы, как будто говорили с ребенком, поразили больше всего.

а

Привели еще одного раненого – тяжелая контузия, потом еще одного, тоже с тяжелой контузией, он лежал на полу и говорил, что хочет плакать. Рядом сидел боец, держал его за руку и говорил:

– Поплачь, поплачь, легче будет.

В это время Терещенко кололи очередную порцию обезболивающих, бинтовали обрубок левой руки, и привязывали то, что осталось от правой, к туловищу.

Вчетвером мы понесли его к броневику.

Опять началась пальба из автоматов и гранатометов – целились, скорее всего, по БТР-у.

Водитель занервничал или что-то напутал и отъехал на несколько метров в сторону. Сразу полдесятка человек дружным криком вернули его на место.

Так получилось, что Терещенко нужно было загружать в машину мне и еще кому-то, лишние люди просто мешали. Тот, кто был внутри БТР, не понял, что нужно помочь, или просто растерялся, и мы замешкались у открытого люка.

Вокруг стреляют, кто-то кричит: быстрее, быстрее, быстрее.

И тут случилось то, что как-то связало меня и Терещенко. 

Он был в сознании, понял, что задержка, и стал помогать мне, как мог.

Рук у него не было и ногами он отталкивался от борта, чтоб просто упасть головой вниз в нутро машины.

Кто-то поддержал его изнутри за плечи, я закинул его ноги внутрь, кто-то рядом захлопнул дверцу.

Я не видел, как отъехал БТР, потому что уже бежал по терминалу, понимая, что пока стоит броневик, он закрывает меня от пуль и осколков.

В комнате за столом, возле которого лежал Терещенко, уже пили чай и говорили нем. Говорили, что бой, в котором его ранили, начался, потому что очередной транспорт не уехал сразу, а остался на полчаса – водитель пошел искать по этажам плазменный телевизор, хотел привезти домой трофей. По стоящему БТР-у начали прицельно стрелять.

Меня не задела эта попытка мародерства. Может, потому, что стол не успели вытереть, и я видел прямо перед собой, рядом с чаем и банками тушенки, красную каплю еще не засохшей крови.

Через пару часов я уже ехал в броневике в село Пески. Рядом разрывались мины, и я по военной привычке, читал про себя "Отче наш". Что-то не давало мне спокойно думать, и это были не разрывы мин неподалеку.

а

Уже в Киеве я понял, в чем дело. Я не поддерживаю сепаратистов – они начали свою борьбу насилием и пожинают, что посеяли. Но когда в тебя летят мины, нет места для иллюзий, фантазий и шароварного патриотизма. Во мне возник простой вопрос: если мы не можем войти в Донецк, зачем нам нужен Донецкий аэропорт? Там не будут летать украинские самолеты, мы точно не построим там наши дома. Военные скажут: "Там формируется украинская армия". Согласен, но элита армии уже сформировалась. Патриоты скажут: "Аеропорт – це символ незламності українського духу". "Киборги" это уже доказали. Политики слукавят: "Сепаратистам самолетами доставят оружие". Все, что нужно сепаратистам, они давно возят КамАЗами сквозь несуществующую границу.

Я против войны. Там, где это возможно, нужно ее избегать, ведь миролюбием мы и отличаемся от современных нацистов. А лучше спросить об этом у Терещенко. Сейчас он лежит в больнице имени Мечникова, в Днепропетровске, в отделении офтальмологии, потому что еще у него поврежден глаз и сломана челюсть. Спросите Терещенко…».