Дневники нейрохирурга: отрывок из новой книги Генри Марша

Прочитали: 529

http://life.pravda.com.ua/images/doc/8/c/8c27887-reliz-marsh.jpg

Генри Марш - британский хирург и писатель. Он не боится признать, что врачу крайне трудно быть честным, крайне болезненно говорить о своих ошибках. Его новая книга «Не солнце, не смерть. Из дневника нейрохирурга» – очень личные воспоминания, затрагивающие откровенностью, мудростью и литературным мастерством.

Завершая свою почти сорокалетнюю врачебную карьеру, автор бестселлера «Истории о жизни, смерти и нейрохирургии» размышляет о смысле человеческого существования, о сути труда врача, трудности профессии и о том, чем может обернуться отчаянное желание продлить пациенту жизнь любой ценой.

Генри Марш – замечательный собеседник: случаи из хирургической практики в Великобритании, Непале, Украине перемешиваются яркими эпизодами из его детства и юности, незаурядными моментами профессионального становления и размышлениями о том, что действительно имеет значение.

Отрывок из книги

Как-то в июне 2014-го я очень разозлился и решил-таки уйти из своей больницы в Лондоне. Это произошло за четыре месяца до того, как я наткнулся на коттедж смотрителя шлюза. А уже через три дня после того, как вручил руководству заявление об увольнении, я был в Оксфорде, где мы с женой Кейт живем на выходных.

Бегал по пешеходной дорожке вдоль Темзы – выполнял ежедневные упражнения. И меня душила паника: что мне делать теперь, когда я уже не буду нейрохирургом и не смогу чем-то занять свой мозг и отвлечь его от размышлений о будущем?

Этой же дорожкой точно в этом же месте я шел, правда, не бежал, много лет назад, когда страдал еще больше: тогда я отказался получать диплом Оксфордского университета в области политики, философии и экономики к сожалению и разочарованию моих родителей (когда они наконец узнали об этом).

Я вдруг вспомнил молодую непалку с кистой в позвоночнике, из-за которой у женщины постепенно парализовало ноги. Я прооперировал ее два месяца назад. Киста оказалась цистицеркозом – это гельминтозная инфекция, типичная для бедных стран, вроде Непала, но почти неслыханная в Англии.

Пациентка приходила в поликлинику за несколько дней до моего отъезда, чтобы поблагодарить меня за свое выздоровление – ей, как и большинству непалок, были присущи почти идеальные благородные манеры.

И вот я бежал – а было это поздним летом, Темза обмелела и ее темно-зеленый плес казался почти неподвижным, – вспомнил о той женщине, а потом о Деве – первом и самом выдающемся непальском нейрохирурге, официально известном как профессор Упендра Девкота. Тридцать лет назад мы стажировались на хирургии здесь, в Лондоне, и стали хорошими приятелями.

«Ага, – подумал я. – Почему бы мне не поехать в Непал и не поработать с Девом? По крайней мере, Гималаи увижу».

Оба эти решения, разделенные расстоянием в сорок три года – отказ получать диплом и освобождение из больницы – спровоцированы женщинами.

В первом случае это была значительно старше меня женщина, подруга семьи, в которую я страстно и вполне неуместно влюбился. Тогда мне уже исполнился двадцать один, но я был еще очень незрелым и абсолютно несведущим в плане секса, к тому же меня воспитывали в сдержанном и пуританском духе.

Теперь я понимаю, что она соблазнила меня, соблазнила одним-единственным страстным поцелуем – дальше этого у нас никогда не было. Она поцеловала меня и сразу после того расплакалась.

Думаю, во мне ее влекло сочетание интеллектуальной скороспелости и неуклюжести. Возможно, она подумала, что поможет мне преодолеть ту неловкость. А потом, наверное, почувствовала стыд или смущение из-за моей страстного и поэтического ответа на ее поступок – те свои стихи я, однако, уже давно забыл и уничтожил.

Женщина умерла много лет назад, а я до сих пор стесняюсь того, что между нами произошло, даже несмотря на то, что благодаря нашему поцелуя я нашел смысл и цель своей жизни. Стал нейрохирургом.

В тот период мое несчастная и абсурдная любовь наносила мне боль, которую я стеснялся и которая меня смущала. Та любовь и чувство потери полностью меня поглотили. Я чувствовал себя так, будто в моей голове воюют два враждебных войска, и чтобы остановить их, мне хотелось покончить с жизнью.

Как компромиссный вариант я попытался разбить рукой окошко в окне квартиры что была мне за студенческую берлогу и располагалась у Темзы в Оксфорде. Но стекло не поддалось. Или скорее глубинной части меня хватило ума не слишком стараться, чтобы его сокрушить.

Поскольку я был не способен воплотить свое горе в физическую боль, то решил попросту убежать. Это решение пришло мне в голову, когда я шел по пешеходной дорожке вдоль Темзы ранним утром 18 сентября 1971, не сумев, к счастью, повредить себе.

И дорожка – узкая, летом сухая и поросшая травой, а зимой – грязная и калюжная. Она тянется через Оксфорд и несмотря на Порт-Мидов – широкий затопленный луг в северной части города.

Дом моего детства был всего в сотне ярдов оттуда. Я мог бы даже его увидеть, так уныло бредя вдоль реки – местность была очень знакомой. А если бы прошел чуть дальше по узком мостике, соединявший реку с Оксфордским каналом, то наткнулся бы на коттедж смотрителя шлюза.

Однако, кажется, тогда я развернулся чуть раньше и отправился назад, потому что принял свое решение. Старый смотритель, который в то время был молодым, уже жил там.

Я покинул университет из-за неразделенной любви, но одновременно это был бунт против собственного отца, глубоко убежденного в том, что учиться в Оксфорде или Кембридже – необходимо и почетно. И это его убеждения не подлежало никаким сомнениям.

До переезда в Лондон отец преподавал в Оксфорде. И он точно не заслужил такого от меня. Мятежное поведение глубоко заложено в сущность многих девушек и парней, а мой отец, добрый человек, отказался принять мое решение, хотя в свое время тоже взбунтовался против собственного отца.

Поэтому я оставил ожидаемый карьерный путь для работы операционной санитаром в больнице горного городка к северу от Ньюкасла. Надеялся, что увидев «настоящие» страдания других людей от физических недугов, я сам каким-то чудом исцелюсь.

Став нейрохирургом, я положил жизнь на то, чтобы понять, что различия физических и психологических болезней обманчиво или по крайней мере что болезни духа менее реальные, чем болезни тела, а значит тоже заслуживают лечения.

Отец моей подруги, Джон Мод, был хирургом в той больнице, где я вознамерился работать, и, хотя он никогда раньше меня не видел, по просьбе дочери устроил меня на работу в своей операционной. Его поступок я считаю чрезвычайным, как, кстати, и тот факт, что мой оксфордский колледж согласился принять меня обратно после года безделья.

Даже не представляю, каким бы была моя жизнь, если бы не доброта и поддержка людей, которые меня окружали.

Именно опыт работы санитаром и возможность видеть, как профессионалы выполняют операции, укрепили меня в стремлении стать хирургом.

Это решение созрело неожиданно во время разговора с моей сестрой Элизабет, профессиональной медсестрой, когда я вернулся на выходные в Лондон, а она именно гладила вещи для всей семьи. Я пришел к ней, чтобы излить душу и долго жаловаться на свои несчастья. И вдруг – не помню, почему, – мне стало очевидно, что избавиться от этого всего я смогу, если буду изучать медицину и состояния хирургом. Возможно, именно Элизабет подсказала мне это, кто знает.

Воскресным вечером я возвращался поездом в Ньюкасл. Сидел в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле окна и вдруг осознал, что жизнь приобрела цели и смысла.

Однако пройдет еще девять лет, я получу квалификацию врача и только тогда открою всепоглощающую любовь своей жизни - практическую нейрохирургию. Я ни разу не пожалел о том своем решении и всегда чувствовал, что быть врачом – это великий дар.

И все же я не уверен, сейчас выбрал бы медицину или нейрохирургию, если бы пришлось начинать карьеру сначала. Столько всего изменилось! Многие сложных нейрохирургических операций – например, удаление мозговой аневризмы, – стали остаточными явлениями. Ведь теперь врачи подлежат управленческой бюрократии, которой сорок лет назад просто не существовало и которую мало волнуют реалии практической медицины.

Национальная служба здравоохранения Великобритании – организация, в которую я горячо верю, – страдает от хронического недостатка средств, поскольку правительство не решается признать перед избирателями, что им придется платить больше, если они хотят иметь первоклассную систему здравоохранения. Кроме того, перед человечеством стоят значительно острее проблемы, чем банальные болезни.

Вернувшись в Ньюкасл, я со своим только найденным смыслом будущего принялся читать первый выпуск журнала под названием «The Ecologist». Там было полно мрачных пророчеств о том, что произойдет с нашей планетой, если человеческая популяция продолжает разрастаться в геометрической прогрессии.

Поэтому я читал и думал: если я стану врачом, чтобы исцелить себя через исцеление других, не потакать я в определенной степени собственному желанию? Существуют же, наверное, важнее, хотя и не так эффектны, способы сделать этот мир лучше, чем просто взять и стать хирургом?

Меня так никогда до конца и не оставила мысль, что быть врачом – это такая моральная роскошь, которая играя разрушает самого врача. Ведь ему так легко стать самодовольным и высокомерным, почувствовать собственное превосходство над пациентами.

Через несколько недель, уже работая санитаром, я наблюдал за тем, как оперируют одного человека. Тот в порыве пьяной ярости умышленно поднялся рукой о стекло, и разбитое стекло навсегда парализовало ее.

По материалам: Українська правда