«В политике меня больше не будет»: главврач БСМП Демьянов о жизни в Сирии, врачебном пути и 2014-ом

Прочитали: 7172

Кем вы мечтали стать в детстве? Врачами, космонавтами, актерами, писателями, музыкантами? А какую профессию выбрали в итоге? Довольны ли тем, чем занимаетесь и не думаете ли вы всё бросить и начать жизнь с чистого листа?

Вот герой авторского проекта NikLife «Нараспашку» главный врач Больницы скорой медицинской помощи, экс-депутат Николаевского городского совета Александр Демьянов ещё в детстве мечтал стать врачом, и ни на день не изменил своей мечте, воплотив её в реальность. В начале нашей беседы мы договорились, что не будем затрагивать тему политики, но потом Демьянов сам решил рассказать о событиях 2014-2015 года. Он объяснил, в каком-то периоде политика была частью его жизни, и он не хочет об этом забывать. Но, поймите правильно, это не самое интересное.

Ведь, нам удалось узнать, откуда у Александра Демьянова дворянские корни, что он пережил в детстве, какой город для него близок и из-за кого он больше не будет баллотироваться в депутаты. Также Александр познакомил нас со своим первым пациентом – плюшевым медведем – на нем будущий врач тренировался оказывать первую медицинскую помощь и делать операции.

На рабочем столе у него стоит шкатулка с корабля Екатерины II, а в кабинете есть небольшой музей с разными предметами, которые использовали в медицине сотню и более лет назад, и старые газеты из прошлого века с желтыми листами. Есть и памятный презент от военнослужащих из Широкино.

И, пожалуй, впервые, за долгое время, в этом интервью главврач БСМП рассказал не только о личном, но и о том, что действительно наболело. Получилось ли у Демьянова распахнуть душу – судить вам.


«Мне пришлось узнать, что такое бомбежки и рушащие кварталы»

NL: Давайте начнем с самого начала, вспомним ваше детство. Где вы родились и выросли?

А.Д.: Родился я прямо через дорогу от этой больницы, на улице Корабелов, в семье, на мой взгляд, универсальной. Моя мама - потомок дворянского рода, а отец из семьи шахтеров села Бедриковцы Тернопольской области. В Макеевке Донецкой области он работал шахтером. Потом в Николаеве поступил в кораблестроительный институт, закончил его, встретился с мамой, и они решили остаться здесь.

NL: Дворянский род? Как интересно. Можно поподробнее?

А.Д.: Мой прапрадед был в экипаже Николаевском, он служил на флоте её Величества, был в эскадре, которая салютовала князю Григорию Потемкину, когда он отплывал в Турцию. Поэтому, я знаю и ценю людей любого происхождения. Если человек воспитанный, для него не имеет значения кто какого рода и племени. Я многому научился у родителей, но главное - они научили меня быть человеком.

NL: Всегда ли ваша семья жила в Николаеве?

А.Д.: Нет, мы переезжали – пять лет прожили в Сирии. Отец был военным атташе, контролировал эксплуатацию и поставку оружия, участвовал в арабо-израильском конфликте. А мы с мамой присутствовали при тех событиях, поэтому мне пришлось узнать, что такое бомбежки и рушащие кварталы. У нас было самое высокое посольство в городе-порте Латакии. Когда пролетает звено самолетов и за ними рушатся, как «доминошки», кварталы – это не забыть. И не дай Бог, не хочу это видеть в нашей стране. Поэтому те, кто говорят о войне и хотят её в Украине, могут сначала поехать куда-то, посмотреть и сделать выводы.

NL: Вы учились в Сирии?

А.Д.: Я там был в детском садике и начальных классах. Мы там были «наездами», в зависимости от обстановки. Становилось то хуже, то лучше. Мы поддерживали отца, чтобы ему там не было одиноко. Когда вернулись, стал вопрос, в какую школу пойти, мы уже тогда жили на Бугском бульваре, решили в ближайшую – оказалась СОШ №22.

NL: Наверное, вы ещё в школе решили стать врачом?

А.Д.: Родители не знали, что я выберу профессию раньше, чем закончу школу. Хотя, мама с рождения воспитывала во мне доктора.

NL: Каким образом?

А.Д.: Родители привлекли участкового педиатра, которая первая в руки мне дала фонендоскоп. И когда я его взял, то решил, что никогда уже не выпущу его из рук. Евгения Абрамовна была интеллигентным врачом, профессионалом и умела разговаривать как с детьми, так и взрослыми. Я всегда ждал врача, как праздник, даже если мне было очень плохо.

NL: Можно сказать, вам «нравилось» болеть?

А.Д.: Да. Это был доктор, как из фильма «Формула любви». У нас визит врача сопровождался ритуалом: меня осматривали, успокаивали родителей, прописывали лекарства, а потом садились за стол, чай пили или ужинали, при этом разговаривая о жизни. Она фактически была членом нашей семьи. Я видел систему здравоохранения, когда не знал, что она так называется, в Сирии – она французская и осталась после колонизации, до сих пор имеет право на существование. Я видел, как мама там лечилась. Всё моё детство было сопряжено с тем, насколько врачи могут быть полезны человеку.

Мой первый пациент - это Мишка. Он плюшевый. Родители мне давали нагоняй за то, что у меня всегда игрушки были разрезаны, зашиты. Говорят, что есть призвание, так и я, больше себя никем не представлял. Я уже в школе понимал, куда пойду. У меня не особо клеились предметы, которые не связаны с профессией.

NL: Не хотели стать, к примеру, артистом или учителем?

А.Д.: Нет, я даже космонавтом не хотел быть, как многие дети. Я понимал, что космос в медицине значительно шире, и в ней хватает места для открытий и реализации себя. Поэтому, когда подошло время к восьмому классу, был экзамен по физике. Учительница у нас была строгая, но очень справедливая, она хотела от меня больше. Она спросила: «Ты же идешь в девятый класс?», я ответил, что иду. «Тогда, на тебе «тройбан», чтобы простимулировать на учебу». Это был первый день, когда я принял решение идти в медицинское училище. Тогда была актуальна профилизация: если ты идешь в институт, были определенные привилегии при зачислении.  Училище я закончил очень хорошо, мне дали профессию военного фельдшера. У нас была очень дружная группа, многие пацаны, которые учились со мной, «разбросаны» по всему миру. Например, Саша Хрипунов - психиатр в Англии, Миша Шиянов - преподаватель в медицинской академии Питера. Много выпускников остались в Украине. Тогда нас готовили для Афганистана, но в 1989 году мы закончили училище, а в 1988 году был вывод ограниченного контингента. Тогда у нас «играла кровь», что надо повоевать, однако, всё-таки, вывод войск стал праздником.

NL: Вы были в «горячих точках», когда уже стали врачом?

А.Д.: Нет.  

«Я решил, что тоже буду бизнесменом»

NL: На медицинском училище вы свою учебу не завершили?

А.Д.: В 89-м году, имея направление от областного управления охраны здоровья в Ужгородский национальный университет, я выбрал Черновицкий медицинский институт. Увидев Черновцы один раз – в этот город трудно не влюбиться. Это маленький Париж. Я всё никак не мог понять, почему мне в нем чуть-чуть дискомфортно. Оказывается, всё банально просто – там люди ходили по улицам и улыбались. В Николаеве в то время это было не принято.

NL:  В Николаеве и сейчас это не принято.

А.Д.:  Есть такое. А это был европейский город, со своей архитектурой, резиденцией Папы Римского, которая потом стала университетом в Черновцах, и шикарный, небольшой медицинский институт – это меня особенно радовало. Это был второй государственный институт, который во время войны переехал в Черновцы из Киева.

NL: Вы не рассматривали для поступления другие города?

А.Д.: Я принципиально не хотел в Одессу. Она тогда ещё прославилась тем, что была комиссия, которая признала коррупцию в университете. В Черновцах тогда не было коррупции, я ощутил это на себе в качестве студента. Кто хотел учиться, - получал знания. А кто-то приходил просто за дипломом, понимая, что работать в медицине не будут. И ещё у нас был очень хороший преподавательский состав – они «дышали» традициями, опытом, знаниями и там хотелось учиться. Мы с женой встретились на первом курсе института, она тогда училась на курс старше. Но за счет медучилища я позже поступил, хотя мы одногодки. На втором курсе мы поженились, на 3-м курсе у нас родилась дочка. В 90-е я в себе реализовал все возможности, какие могли быть у врача. Мне тоже хотелось иметь какие-то деньги, чтобы поухаживать за девушкой, а потом уже за женой ухаживать.

NL: Как же вы зарабатывали?

А.Д.: Я ходил с ребятами разгружать вагоны, чтобы на день рождения супруги коробку конфет купить. Потом я решил, что тоже буду бизнесменом. Люди, которым надо было образование исключительно для корочки, приходили ко мне и заказывали истории болезни.

NL: Почему именно истории болезни?

А.Д.: В обычном институте есть дипломная работа, а у медиков – написание итоговой истории болезни: психиатрия, терапия, неврология. Истории болезни бывают разные: в четыре листа формата А4, а бывает в двадцать таких листов. На некоторые истории у меня уходила одна ночь, а на какие-то две-три ночи. Расценки у меня были от пяти до двадцати долларов. Получается, я и усваивал материал, и имел за это прибыль. На первую шубу, которую я купил жене, заработал именно таким способом.

NL: Когда вы купили шубу?

А.Д.: На втором курсе института.

NL: Какой был ежемесячный доход от написания историй болезни?

А.Д.: Это не был системный доход, это были дополнительные средства к стипендии, которая была 40 рублей, и деньгам, что присылали родители. А я зарабатывал на мелкие шалости. Начиная с четвертого курса был допущен в операционную, как ассистент, а на пятом-шестом курсе мне давали определенные этапы в операционных вмешательствах. Я понимал, что буду врачом- хирургом.

«Мне нравится лечить людей»

NL: Почему именно хирургия?

А.Д.: Потому что я никогда не верил в таблетки. Есть люди, которые верят тому, что прочтут и послушают, в основном терапевты. А хирурги – люди, которые не верят на слово, они должны пощупать и увидеть. Ещё один немаловажный факт: когда в терапии назначаешь лечение, проходит какое-то время до результата. Хирурги же видят результат во время работы. Я холерик, а по знаку зодиака - Лев, поэтому мне нужно всё и сейчас. Со мной некоторым дискомфортно работать, но я не привык долго ждать результата. Если я могу это сделать, я должен сделать это немедленно.

NL: Вам нравится делать операции?

А.Д.: Это такой же вопрос можно задавать стоматологам: «Нравится ли вам вырывать зубы?». Не совсем так, мне нравится лечить людей. Каким способом? Пока не придуманы другие способы лечения, приходится делать инцизии (разрез – NL), чтобы получить доступ к некоторым органам. Слава Богу, что сегодня, если не в половину, то минимум на треть мы имеем возможность сделать минимально инвазивные операции. Мы уходим от разрезов, которые на моем Мишке (первый пациент Демьянова –  NL) и переходим к разрезам, которые используются в малоинвазивной хирургии – это лапароскопитические, эндоскопические, артроскопические методы.

Они позволяют оздоровить человека с помощью малых доступов, без определенных последствий послеоперационных осложнений и ран. Сегодня мы подходим к тому рубежу, когда не только в частных, но и государственных клиниках, больной может через три-четыре дня идти домой. Да, он должен наблюдаться у семейного врача, снять швы через определенное количество времени, но необходимость быть в больнице у людей, в принципе отпадает, а дома и стены лечат лучше, чем больничные коридоры.

NL: Вам предлагали остаться в Черновцах?

А.Д.: Да, мне предлагала остаться на кафедре внутренних болезней профессор Самсон – сейчас её называют «придворный врач Брежнева». Она в Советском союзе начала исследование Helicobacter pylori микроорганизма как виновника возникновения язвенной болезни двенадцатиперстной кишки. На то время медикаментозное лечение этого заболевания было симптоматическим, она нашла причину возникновения. С тех пор многие страны тоже начали использовать в лечении антибактериальное средство. Когда сдавал экзамен, она мне сказала: «Останешься у меня, поставлю пять, не останешься – поставлю меньше». Я ответил: «Нет, я хочу быть хирургом». Но она всё равно поставила мне пять. 

NL: Были ещё какие-то причины, почему вы не остались в Черновцах?

А.Д.: Черновцы – это город, переполненный медиками. Наличие института, менталитет, в котором медик ценится значительно выше, чем на юге и востоке Украины, были определяющим фактором, что многие оставались работать там. У меня нет в династии медиков, но я хотел самоутвердиться как личность и достичь своих результатов, а среди большого количества врачей, это сделать сложнее.

NL: Почему вернулись именно в Николаев?

А.Д.: Мне хочется жить в городе, который я могу чем-то улучшить. Мне иногда больно смотреть, когда заезжаешь в другие города, где был 5-10 лет назад, а там уже новый город. Приезжаешь в Николаев, а он как был, так и остался. Одним нравится, другим – нет. Мне кажется, что улучшать город нужно, и это необходимо делать всеми доступными способами.

Я считаю, что улучшить город можно достижениями – каждый в своей сфере. Был у нас в истории пример, когда на всю царскую империю в Николаеве возник первый травматологический пункт, в первой городской больнице на Володарского. Доктор, который основал его, подвел под это научную базу, обосновал необходимость существования травматологических пунктов. И спустя пять лет после его появления в Николаеве, собрание в Питере приняло решение об открытии таких учреждений по всей империи. Когда я узнал про этот исторический факт, подумал, если мы были первыми, почему у нас это не должно быть лучше. Мне было очень приятно, когда к нам приезжали ребята из Чехии, увидели наш травмпункт, и сказали, что у них такого нет. 

NL: А какой они видели травмпункт: новый или старый?

А.Д.: (смеется) Новый. Старое здание пока у нас остается, в качестве напоминания, как не должно быть.

«Мы начнем конкурировать, когда частные клиники, как и мы, будут принимать социально-неблагополучных людей»

NL: Почему вы не работаете в частной клинике?

А.Д.: Я приведу в пример историю, которая была на встрече «Частная и государственная медицина: что лучше?», организованная Ринатом Ахметовым в 2012 году. Когда я зашел в зал, мне дали микрофон в руки перед началом форума и попросили ответить на одноименный вопрос. Я тогда ответил: «Это две несравнимые вещи, потому что цели разные. Если мне кто-то скажет, что «частная медицина, как и государственная, заинтересована за меньшее количество денег оздоровить большее количество пациентов и поддержать их здоровыми – я никогда в жизни не поверю!»

NL: Почему?

А.Д.: Потому что частное предприятие - это прежде всего рентабельность.  А рентабельность – это наличие больных. Поэтому, частные медицинские учреждения играют немного другую роль. Государственная медицина нужна – она есть в любой стране. Её главная функция поддерживать здоровую популяцию в стране. Частные больницы в этом не так заинтересованы, им важно, чтобы к ним приходили, и был доход.

NL: Государственные медицинские учреждения конкурируют с частными клиниками?

А.Д.: Мы готовы конкурировать, но честно. Мы начнем конкурировать тогда, когда частные клиники, как и мы, будут принимать людей без определенного места жительства, страдающих алкоголизмом, социально-неблагополучных. Сейчас много частных структур подписали договоры с Национальной службой здоровья. У них будет выбор – они смогут любого человека пролечить у себя  за тариф НСЗУ. Вы думаете, они будут брать таких людей? Всё равно нет! Медицина - это не просто лечение заболевания, это стратегия сохранения здорового общества. Если я в этом механизме послужу хоть каким-то винтиком, не буду говорить о глобальном, а просто чтобы сохранить здоровье николаевцев, сделаю для них что-то полезное в охране здоровья, - значит, я выполнил свою функцию.

NL: По вашему мнению, вы являетесь этим винтиком?

А.Д.: Да. Мы все - винтики. Даже лифтер, санитарочка у нас - тоже винтики. Потому что если огромная шестеренка с меньшей шестеренкой сделают колоссальную работу, а маленькая шестеренка сломается, то весь механизм остановится. Иногда неправильно брошенное слово санитарочкой может испортить всю работу коллектива. К сожалению, эта профессия не требует никаких документальных подтверждений, хотя для меня это дико. Поэтому я был инициатором того, что в одном из ПТУ Николаева появилась специальность «гувернантка-санитарка». Факультет существует с 2013 года. Санитарки, которые выпускаются оттуда, не только знают, как ухаживать за больными, но и некоторые сестринские манипуляции. Я бы конечно хотел, чтобы такой коллектив был и у меня в больнице. Но, к сожалению, эти специалисты пользуются популярностью в близлежащих странах зарубежья. Автобус с выпускниками переезжает границу, и не доезжая до Варшавы, их полностью поляки «разбирают».

NL: Почему в Польше так ценятся наши медицинские работники?

А.Д.: Там нахождение на стационаре очень дорогое. Людей из больницы забирают не только со швами, но и с кислородом, лишь бы они находились дома. А дома за ними кто-то должен ухаживать. И если человек ещё и с медицинским дипломом, ему открыта дорога.

NL: А ваши пациенты считают вас винтиком?

А.Д.: Думаю, что да. У меня есть целая коллекция положительных отзывов, которые я нахожу в почте главного врача. Позитивный отзыв о докторе и сестре – это их заслуга, а отрицательный отзыв про отделение – это камень в сторону главного врача. Я винтик, потому что от меня зависит, - будет это хороший отзыв или плохой.

NL: Вообще, есть очень много отзывов о БСМП, особенно в социальных сетях. И они, конечно, как отрицательные, так и положительные. Как лично вы реагируете на критику?

А.Д.: Отзывы всегда разные. Есть отзывы, которые вызваны особенностями психического здоровья пациента. Мы с ними разговариваем, пытаемся быть врачами, которые не должны на больного обижаться. Есть объективные отзывы, отображающие нынешнее состояние медицины, когда она должна финансироваться на 5%, а финансируется на 3,8%. Есть определенный дефицит и он влияет на проблемы, которые здесь возникают. Я когда-то прочитал книгу «Скарга – це подарунок», она переворачивает сознание. Ведь, раньше думал, что жалоба - это плохо, она отображает работу больницы в негативном свете. Благодаря книге, понял, что жалоба - подарок не только для больницы, но и для всех предприятий. Жалоба отражает доверие пациента к тому, что ещё можно что-то исправить. Если бы было понимание, что ничего исправить нельзя, была бы не жалоба, а игнорирование. Это инструмент, который позволяет себя усовершенствовать.

NL: Что бы вы ответили людям, которые в социальных сетях пишут посты с критикой больницы?

А.Д.: Я бы хотел, чтобы мы понимали, что критикуем себя в целом, не только сотрудников больницы. Так же, как и армия, медицина, образование, – это зеркало нашего общества. Какие люди за забором больницы, они точно такие и здесь. И только потому, что они в белом халате, не делает их ни лучше, ни хуже.

«Она берет и пальцем вытаскивает глаз: «Так это искусственный!»

NL: Какие смешные случаи происходили в вашей врачебной практике? Что больше всего запомнилось?

А.Д.: (смеется). У меня было две такие ситуации. У любого молодого врача возникают такие ситуации, связанные с недостаточным опытом. Каждый хирург, когда проходит практику, знает, что разница зрачков – это признак тяжелой черепно-мозговой травмы. К нам поступает женщина с шикарной завивкой и пустым бутылем самогона. От неё разит, у неё кома, обусловленная, может быть, алкоголем, а может быть, и черепно-мозговой травмой. Кладем её в отделение, наблюдаем всю ночь, а у неё никакой реакции: ни хуже, ни лучше. Я говорю девочкам, что, возможно, придется ночью везти её в операционную и предлагаю её побрить. Наступает утро, подхожу к больной – она спит. Я её разбудил, она открывает глаза, смотрит на меня: «Де я?». Я ей объясняю, что она в больнице и спрашиваю, что произошло. «Ой, до кума ходила, випили», - отвечает и смотрит на меня разными зрачками. «А что у вас с глазами? У вас не было травмы глаза? Вы не падали?», - интересуюсь у нее. Она берет и пальцем вытаскивает глаз: «Так это же искусственный!». Потом она решила поправить волосы и поняла, что прическа изменилась. Я её быстро отправил домой, и она ушла.

NL:  А вторая ситуация какая?

А.Д.: Наши охранники привели мужчину в фуражке, от которого пахнет алкоголем, и говорят: «Надо ему помочь!». Я спрашиваю: «Что могу сделать?», а они отвечают: «Ему надо рога обрезать». Думаю, хорошая шутка. И интересуюсь, что мужчину беспокоит. «Доктор, мне рога надо срезать!» - «Может жену поменять?» - «Нет, рога срезать!». Я понимаю, что он выпил, ему хочется пообщаться, ещё и два часа ночи. «Вы знаете, у нас таких операций не делают!», «Подождите, вы нейрохирург?» - «Да!», «Значит делаете!» - «Нет, не делаем! Пойдите к ветеринару, он вам красиво сделает», «Нет, я хочу тут оперироваться!». Мужчина сам уходить не хочет. Вызываю охрану, его выводят. Смотрю в окно, они все останавливаются, охранники складываются пополам, смеясь и ведут его обратно. Думаю, что-то заразное. Приводят ко мне: «Доктор, ему надо рога обрезать!» - «Кончайте прикалываться, два часа ночи, какие рога?». Они снимают с него кашкет, а у него две огромные атеромы, у которых началось нагноение. Говорю: «Не могли сразу нормально сказать? А чего от вас так спиртным пахнет?» - «Так я же боюсь! Я просто выпил, чтобы не бояться, я уже две недели собираюсь.» (смеется). Пожалел я человека, убрал эти атеромы.

NL:  Не считаете, что у врачей обычно специфический юмор?

А.Д.: Многие пациенты считают наши шутки пошлыми, жесткими. Но, это средство самозащиты. Если мы проблемы больных будем проецировать на себя, не расслабляясь, то тяжело будет выдержать.

NL: Часто пациенты Больницы скорой медицинской помощи буянят?

А.Д.: Постоянно.

NL: Какой максимальный ущерб больнице они нанесли?

А.Д.: Один раз нарушили проводку в рентген-кабинете, и нам пришлось вызывать мастеров. Мы заплатили тогда восемь тысяч гривен за вызов и около тридцати тысяч за ремонт оборудования.

NL: Почему не заплатили сами пациенты?

А.Д.: Их тогда забрала полиция, и больше мы их не видели.

NL: А вы обращались в правоохранительные органы?

А.Д.: Та категория пациентов, о которой я говорю, не имеет ни паспорта, ни определенного места жительства – они неинтересны полиции, и не могут принять мер.

«Мне поступило предложение поехать в Англию…»

NL: Тяжело быть главным врачом больницы?

А.Д.: Да.

NL: Почему?

А.Д.: Самая легкая профессия в жизни – отвечать за свои ошибки. Главный врач или директор, это человек, который берет на себя обязанность отвечать за чужие ошибки. Это самое сложное, и влиять на это очень тяжело. С 1991 года нам говорят: «Зачем вам большие зарплаты? Хорошего врача народ прокормит». Нам говорили: «Зачем вам средняя зарплата по промышленности?». Она была прописана, но нам её никогда не давали. А сейчас хотят, чтобы за один год всё поменялось.

Некоторые идут в медицину, рассчитывая на большую зарплату. Я таким говорю: «Если хотите быть миллионером, медицина не для вас». Сколько у нас талантливых певцов, актеров? Миллионерами становятся единицы – самые лучшие. Так и в медицине. Не обязательно ты станешь самым успешным, и для этого надо тяжело работать. Пока станешь хорошим доктором, может пройти 10-15 лет.

NL: У вас не возникает желание всё бросить?

А.Д.: Возникает в определенных ситуациях.

NL: Почему не бросаете?

А.Д.:  Объясню. В 90-е годы добрая Европа нам помогала, чем могла, обычно тем, что им самим не нужно. Начали применяться дезсредства, тогда жесткого контроля со стороны санэпидемслужбы не было, они поступали в больницу в качестве благотворительной гуманитарной помощи. Мы начали ими пользоваться, вскоре у меня возникла аллергия, которая трансформировалась и исключила возможность моего участия в длительных операциях. Если вмешательство длилось более часа, у меня настолько опухали руки в перчатках, что я не мог взять инструмент. В 2007 году у меня было два пути. Мне поступило предложение от однокурсника Саши Хрипунова поехать в Англию. Да, мы не были бы там нейрохирургами, но там была бесплатная перепрофилизация. Он стал психиатром, его жена – лаборантом. И сейчас у них дом, дети, они граждане Великобритании – мне остается завидовать.

NL: Тогда почему не поехали?

А.Д.: Когда принимал окончательное решение, меня вызывал прежний главврач Анатолий Яровой, которому исполнялось 75 лет. Он сказал: «Завтра у меня день рождения, с завтрашнего дня ты главный врач больницы!». Как к этому я пришел? Будучи молодым специалистом, я не стеснялся никакой работы, делал всё, что мне поручали. Интернатуру проходил по общей хирургии. Наверное, это было очень полезно для моего кругозора как медика, потому что когда я её закончил, места для хирурга не оказалось. Главный врач мне сказал: «Хочешь остаться в больнице – будешь нейрохирургом!». Это совсем другая область, я жутко боялся, но пошел стажером. Моя интернатура продолжилась в другом отделении. В отпуске, который все интерны тратят на себя, я ассистировал на нейрохирургических операциях больше, чем за год интернатуры в хирургии. Но, мне было неудобно, если я приду абсолютно «стерильный» и выйду на работу стажером. Начал работать, с 1997 по 1999 год я стажировался в отделении как младший специалист. В 99-м поехал на специализацию в Киев в академию имени Шупика и в Институт нейрохирургии имени Ромоданова.  Я думаю, что тогда мной был сделан правильный выбор.

NL: Вы не жалеете, что не уехали в Англию?

А.Д.: Я стараюсь не думать об этом. Иногда не жалею, когда вижу положительные изменения. Например, не жалел на 100%, когда родилась идея построить травмпункт, и когда мы его построили. Не жалел, когда появилась программа Президента «Большая стройка» и появилась возможность сделать приемное отделение. Это единственное отделение в больнице, где у нас не было ремонта. В других отделениях мы делали его самостоятельно. За бюджетные средства только в нескольких отделениях был сделан пол и 25 окон. Остальное делалось спонсорами, людьми, которые были нашими пациентами, и за счет коллективов отделений. В 2007 году, в конференц-зале, когда меня объявили исполняющим обязанности главного врача, я сказал: «Ребята, я буду требовать от вас сделать больницу такой, куда будут хотеть попасть пациенты. Если у нас больница будет никакая, то заболев, люди к нам ходить не будут, а значит и работы нам не будет».

«Если ты не занимаешься политикой, политика займется тобой»

NL: Как отреагировали ваши коллеги на такое заявление?

А.Д.: Они приняли это на «ура». И началась у нас своя «большая стройка», правда, с большими потугами. Объясню, почему. У нас не было крыши: вдоль всего пятого этажа стояли ведра, тазики, и когда шел ливень, у нас в отделении он тоже шел. Вода просачивалась по стенам фактически до первого этажа. Был затоплен подвал. Я неоднократно обращался к своим друзьям-депутатам: «Помогите!» - «Поможем! Поможем!», и так до 2010 года. На очередной встречи с депутатами, когда я попросил сделать ремонт кровли, мне сказали: «Иди в депутаты и сделаешь себе крышу!». Мы это все восприняли как хорошую шутку, посидели, анекдоты потравили, а потом выходит газета с партийным списком на выборы. И я там указан пятым номером.

NL: А вы об этом не знали?

А.Д.: Нет, клянусь! Даже жена моя не знала. Для меня это стало новостью. Да, я вступил в «партию Регионов». Как хотите, к этому относитесь, но я сейчас очень сочувствую нашим медикам, которые априори должны быть аполитичными, но в силу необходимости улучшений для больницы, вынуждены идти в политику. И формула: «Если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой» относится практически ко всем учреждениям здравоохранения. К сожалению, мы - заложники этого.

NL: Вы могли отказаться от участия в выборах. Почему этого не сделали?

А.Д.: Я видел программу партии – ничего в ней плохого не было. Говорить о том, какие люди были тогда, не могу. Потому что в 2010 году голосовали против Ющенко. Вспомним тот период, и тогда было: «Кто угодно, только не тот, кто есть». Были надежды, что это станет позитивным опытом. Помню, после того, как увидел себя в списках, пылесосил в квартире и услышал, как по телевизору объявили: «Проходной номер в списке «партии Регионов» стоит столько-то денег». Жена поворачивается: «Откуда?». (улыбается)


NL: Вам удалось добиться ремонта крыши?

А.Д.: Только через год, после того, как я стал депутатом (это ещё не руководитель фракции), мне удалось убедить всех, что нам нужно в БСМП сделать крышу. Остальные четыре года я эту крышу «отрабатывал» в городском совете (смеется).

NL: Каким образом проходили «отработки»?

А.Д.: Это юмор, конечно. Но чем мог, этому городу помог. За каждое свое решение в тот период, я могу нести ответственность. Поэтому, в 2014-2015 году, когда ко мне приходили из «Правого сектора» и других патриотических организаций, отвечал с поднятой головой: «Конкретно скажите, что я сделал плохого? Когда вы меня убедите, тогда уйду!». Я не был, как сейчас модно, вне зависимости от профессии идти в ту в комиссию, которая выгодна. Я был медиком и не понимал, как я могу оказаться в комиссии ЖКХ или планово-бюджетной. Сейчас, к сожалению, всё наоборот – появилась профессия хороший человек. Я понимаю, что было бы с медициной, если бы была профессия хороший человек. У нас может быть самый «дерьмовый» человек, но если он профессионал, он сможет оказать профессиональную помощь. Но время диктует свои условия и даже самый косноязычный профессионал обязан уметь говорить с пациентами, так чтобы им нравилось. Потому что на сегодняшний день мы представляем медицинские услуги, являемся сферой предоставления услуг, и должны быть готовы к конкурентной борьбе.

NL: Кстати, сфера предоставления услуг теперь обслуживает на украинским языке. У вас и вашего коллектива не возникает из-за этого проблем?

А.Д.: У нас есть люди, которые плохо владеют украинским языком, но ни один человек не высказался против. У меня по этому поводу позиция такая – если живу в этой стране, то язык обязан знать. Иначе - стыдно. Ведь страна, в которой живу, называется Украиной, и есть украинский язык, который должен для меня быть родным. А вот, как я буду общаться с друзьями и людьми, которые хотят общаться на русском, – уже моё личное дело. Я неплохо владею английским. Считаю, что это международный язык общения, он тоже должен быть языком интернационального общения. Почему, зная английский и русский, я не должен знать украинский?

NL: Когда успели подтянуть свой украинский язык?

А.Д.: Когда поступал в Черновцах, стоял в очереди в деканат, подошла девочка и спросила у меня: «та-та-та, та-та-та-та, та-та?» с таким своеобразным диалектом. Понимаю, что она говорит на украинском, но не понимаю её, – кивнул «да». А я был освобожден от украинского языка, причем по желанию учителя, она сказала: «Освободите его, он украинские буквы на русском читает – из Николаева приехал». Уже через год проживания в этой атмосфере, без насилия, я великолепно говорил на украинском языке. Нас тогда спрашивали, на каком языке читать лекцию. Мы уважали преподавателя, которому было удобнее на говорить на украинском, поэтому все соглашались на родной язык учителя. Когда подтянул язык, встретил девочку из очереди, спросил: «Що ти в мене питала, коли до мене біля деканату підійшла?» - «Я в тебе питала, чи останній ти в черзі!». Оказывается, я ей правильно тогда ответил. Ничего нет плохого в украинском языке, его надо сохранять как традицию, как принадлежность к культуре.

«Жена начальника обкома партии это носить не будет!»

NL: Говоря о вашей каденции, трудно не вспомнить события в 2014 году, в том числе переименования улиц и демонтаж памятника Ленину. Что вы можете сказать об этом периоде?

А.Д.: Когда у нас было голосование по поводу переименования улиц, многие активисты говорили: «Не дадим переименовать улицы!». Я не выдержал, стал за трибуну и обратился к присутствующим: «Что вы видите плохого в том, чтобы вернуть улице Потемкинской название Потемкинской? Она была Потемкинской, когда её строители строили! Они хотели её так назвать! А вы стройте свои улицы и называйте так, как считаете нужным!». Мне сказали: «Нет! Надо голосовать! Надо выходить на референдум!». Я ответил: «Знаете, самое яркое голосование я видел на этапе сноса памятника Ленина!». Тогда думал: «Мы сейчас соберемся, проголосуем!». Но что увидел? С малого зала исполкома люди голосовали «телефонами». Мы могли принять непопулярное, но справедливое решение. Я тоже воспитывался в той стране, видел позитив в советское время и отрицательные моменты, понимал, что можно многое сохранить, перенять, добавить хорошего!

NL: Вы считали, что памятник сносить не нужно?

А.Д.: Снос памятников сродни тем сносам, что проходят в США, это не делает нас крепче. Это делает нас уязвимее. Памятник Амброзу Бирсу с надписью «Германия может воевать с кем угодно, где угодно, кроме России», до сих пор стоит. Памятник Муссолини, на котором написано: «Каждый любит Родину по-своему», тоже стоит. Мы имеем право на историю, какая бы она у нас не была. Воспоминание про нашу историю – залог недопущения былых ошибок.

NL: Что было лично для вас показательным в Советском Союзе?

А.Д.: У меня в семье у отца был брат Вениамин Демьянов, который руководил в обкоме партии направление промышленности, «оборонки» и социальной сферы. Под его контролем были построены новое медучилище, третья городская больница, Южноукраинская атомная станция, глиноземный завод. Кто-то может назвать, какие сейчас масштабные объекты строятся за короткий промежуток времени. Я бы хотел, чтобы и сейчас так было. Травмпункт, который мы построили, - это первое лечебное учреждение, построенное с нуля за последние 20 лет, причем по самым современным технологиям. Вениамин Алексеевич был человеком жестким, справедливым – это отзывы его друзей, которые с ним работали.

Как-то его супруга поехала в турне по Восточной Европе. Когда вернулась, мы все собрались, чтобы послушать рассказ о путешествии. Она нам, детям, раздала конфеты, импортные жвачки, и после этого торжественно достала из чемодана норковое манто – коротенькую накидку, где сверху норка. Дядька молча берет это манто, выходит из подъезда, выбрасывает его в мусоропровод, возвращается и говорит: «Жена начальника обкома партии это носить не будет!». Когда он умер, у него не осталось ни дачи, ни машины, ни квартиры. Вот это был сотрудник обкома партии.

NL: Но ведь были в обкоме партии и довольно зажиточные люди.

А.Д.: Грязные языки говорят, какие все продажные были, сравнивая с руководством. Руководители СССР - президент, первый секретарь обкома партии – это не показатель, какие там были люди. И после «партии Регионов», учитывая моё членство в ней, я навсегда вытер в себе способность воспринимать человека по его политической принадлежности. Каждый человек - индивидуум, и сам отвечает за свои поступки. Говорить о том, что он хороший или плохой, только по партийной принадлежности, - нельзя. Я сейчас могу привести в пример кучу приверженцев Порошенко, которые изменили свои взгляды. Каденция «Партии регионов» в городском совете с 2010 по 2015 год отражала отчаяние города. Ведь в ней были директора предприятий, школ, медицинских учреждений. Сейчас в городском совете лишь два врача.

«В политике меня больше не будет»

NL: Почему вы не пошли баллотировались на прошлых выборах?

А.Д.: Я слово дал.

NL: Кому?

А.Д.: На выступлении, на Соборной, когда мне сказали, что нужно уйти. Дословно ответил им: «Я дождусь окончания каденции и уйду из политики». Я дал четко понять, что не бегу ни от кого, остаюсь в городе и продолжаю работать. Эту же фразу сказал Вадиму Мерикову (экс-глава Николаевской облгосадминистрации – NL) на ступеньках ОГА в 2014 году. Поэтому, в политике меня больше не будет, я не вижу себя там.

NL: Вы не хотите в политику после событий 2014 года?

А.Д.: Нет, меня достало, что существует политическая конъюнктура, которая диктует, что сегодня с человеком нужно дружить, а завтра дать под зад. Я так не умею, у меня не получается быть политиком. Когда политическая конъюнктура определяла голосование и ситуативные союзы – они переворачивают менталитет человека и переворачивают всё. Я и сейчас дружу с Сашей Курченко, Олегом Мудраком – они были представителями левого ряда при моей каденции. И нам ничего не мешает общаться. Перегибы бывают во всех политических партий. Главное, чтобы когда люди попадают в высокие кресла, не забывали, что корону им одели те, кто остался на улице.

NL: Давайте подведем итог нашей беседы. Что пожелаете нашим читателям?

А.Д.: Как врач хочу пожелать не болеть! А как человек – жить в таком городе, из которого не хочется уехать.

фото Анастасии Михайловой

Мария Дорохина